Они пересекли кольцо, кричащее рекламными призывами и несущее на себе отпечаток вопиющей вульгарности, проехали Пятьдесят третью улицу, где к сумрачному нагромождению рельсов прибавлял смуглой гущины колорит ее темнокожих обитателей, и оттуда прямиком попали в царство сверкающих огней, отороченных мехами пальто, раскрашенных лиц и шумно выстреливающих пробок.

Потом, проехав еще примерно с милю, они вдруг ворвались уже не в столь лощеный, но наводненный шумной веселостью мир Четырнадцатой улицы. Теперь они двигались медленнее и наконец оказались в относительно темной полосе, по праву предоставленной заботам ночных сторожей и полицейских.

Агата, укутанная в меха и погруженная в глубокие раздумья, очнулась от прикосновения руки.

- Смотрите, мадам, вон они! - сказала Джини, указывая вправо.

Они действительно были там - молчаливые люди, выстроившиеся в цепочку длиной почти в квартал, тянувшуюся от угла Десятой улицы до самого Бродвея.

Их было там никак не меньше восьмидесяти или девяноста человек. В сумраке скудно освещенной улицы с трудом можно было разглядеть их бедную убогую одежонку, заставляющую их дрожать от холода, и изнуренные мрачные лица, выглядевшие почти зловеще.

Они ждали там на холодном ветру, некоторые - уже больше часа, и, глядя на них, охотно верилось, что они действительно нуждаются в том, чего ждут, - жалкие страдальцы, спутники невзгод и нищеты. И стояли они в этой очереди не за счастьем или богатством, а за ломтем хлеба и чашкой горячего кофе.

Они уже начинали переминаться с ноги на ногу и притоптывать от нетерпения, ибо стрелки уличных часов на соседнем доме показывали без пяти двенадцать - еще немного, и наступит долгожданная полночь.

- Бедолаги! - тихо вздохнула Агата, потом наклонилась к шоферу и попросила остановиться в начале очереди.

Когда, распахнув дверцу лимузина, Агата ступила на тротуар, к ней приблизился полицейский, вышагивавший взад и вперед вдоль очереди, и с почтением коснулся рукой фуражки.